Пусто поле и солнце мертво…

ЕГОРОВА Наталья Николаевна родилась в Смоленске. Окончила Смоленский педагогический институт. Работала в издательстве «Современник», газетах «День», «Завтра», других газетах и издательствах. Автор поэтических книг «Золотые шары», «Птицы в городе», «Тысяча лет – снегопад», «Русской провинции свет» и подборок в различных периодических изданиях. Лауреат годовых премий журнала «Наш современник» и Всероссийской православной премии им. св. кн. Александра Невского Александро-Невской лавры. Член Союза писателей России.


* * *

Дрожит росой небесный белый крин,
Где с милосердьем слита чистота,
Когда монашка с лилией кувшин
Несет к ногам тишайшего Христа.

И каждый раз – как молния, как стон:
– О, Кто распят был и зачем распят? –
И лилией белеет Твой хитон
В алтарной мгле вселенных и лампад.

Христос мой тихий! Лилия Небес!
По Галилее среди рощ и скал
Ты шел земной судьбе наперерез
И лилии тяжелые срывал.

Так мы, беспечно споря о своем –
Смешная озорная детвора –
Ромашки и гвоздики вольно рвем
В изрытых поймах старого Днепра.

И вдруг нас настигает, словно гром,
Открытый голос правды и вины.
Мы поднимаем головы – и ждем
Ответа напряженной вышины.

Над храмом разоренным облака.
И город в новостройках и пыли.
И душит сердце смертная тоска,
Как будто мимо главного прошли.

И навсегда душа потрясена
Незнамо чем – невнятным сном? лучом? –
И дышит напряженно глубина,
Где все на свете знает обо всем.

И снятся нам цветы в накрапах рос –
В них с милосердьем слит поющий прах.
И судит мир прощающий Христос –
И лилия сияет на устах.

*В мировой символике лилия, исходящая из уст Христа во время Страшного суда, является символом милосердия.

 

***

О, прекрасен ты, мир в переплете весны –
И сверкают твои межпланетные сны
Как посланцы мечты – без порока.
А о том, что ты груб и безумно жесток,
Я когда-то забыла дослушать урок,
Навсегда убежавши с урока!

Эти взрослые глупости мне не нужны –
Я люблю в  крутобокой плавильне весны
Острый запах запретной свободы –
Дерзость быть вопреки, перейдя за черту,
Жить, распахнутой настежь,  и душ высоту,
Что идут по судьбе, как по водам.

В древнем мире своем, в вольном детстве своем,
Я, забывшись, слилась навсегда  с бытием –
Безоглядно, всерьез, без остатка.
Перемазалась солнцем в  горячем песке,
Засмеялась,  упрятав грозу в кулаке,
Над обрывом сверкнула касаткой.

И простор захватила потоком огня
Жизнь, текущая  шире и дальше меня –
Золотым полыханьем без края.
В каждом волю сверчащем пропащем сверчке –
В каждом рот разевающем глупом мальке –
В каждом грозном дыхании мая.

Бесконечный, дразнящий поток бытия,
Ты окликни меня – ты наполни меня!
Неоглядный, живой, беспредельный!
Я – девчонка в  твоем городском тупике.
Я – словечко на остром твоем языке.
Я – мишень твоей боли прицельной.

Что там перечень дивных чудес и красот –
Вот сейчас – засверкает, пальнет, громыхнет!
Встав у края, кулак разжимаю:
– Как тебя называть, молодая гроза?
А она, рассверкавшись, хохочет в глаза
Бесподобным  раскатом:
– Не зна-а-а-а-ю!!!

Не вини же виной,  не  кори меня злом,
Я упрямо жила свою жизнь о другом,
Все узнав и простивши на свете.
От грозы и любви – всем влюбленным привет!
А о том, что ни смерти, ни тления нет –
Знают даже наивные дети.

 

***

– Кузнецов! Кузнецов! – Свист и гром восхищения в зале.
Гнев матерых писак. Блеск надежды в глазах у юнцов.
– Кузнецова громят! – Кузнецов напечатан в журнале!
– Всех подделкой назвал и обманом поэт Кузнецов!

Это тайный пароль, вздох любви моего поколенья –
Демиург, Святогор, не смирившийся с тягой земной.
Миф о вещем поэте на вечном пределе горенья.
Молчаливая глыба с таинственной речью иной.

Пролетал его конь, догоняя свои же подковы,
Сквозь хазарскую ночь – по космической русской заре.
Поминал его Сергий средь павших бойцов Куликова,
Но погиб он с отцом, на Сапун – подорвавшись – горе.

А гордыня ли, гений, миров недоступное знанье,
Весть масштабов вселенских – как этот огонь ни зови –
Но спустился он в ад – и соперничал с Дантом в дерзанье,
А влюбившись в Европу – соперничал с Зевсом в любви.

И немели мы все перед русским рокочущим словом,
Кубком отчих громов – огнедышащей правдой отцов.
Ты не русский душой, если ты не читал Кузнецова!
Ты не русский умом, если скучен тебе Кузнецов!

И пошел он к Христу через кривду времен, сознавая,
Где начало Любви – и живым прошагал через ад.
И с повозкою слез – русской вестью – добрался до рая,
А, увидев Христа – уходить отказался назад.

И прошел он сквозь нас богатырскою молнией света,
Вещим облаком дыма, миры создающим огнем,
Сказкой русского духа, творящего слова кометой,
Вечной верой глубин. Ничего мы не знаем о нем.

 

***

Зазвучит в тишине Иоанн Златоуст —
Золотое свеченье польется из уст.
Золотые слова — разгоняют печаль.
Загорится сильней золотая свеча.
Златоклювая птица засвищет в горсти
Золотому «люби!» — золотое «прости!»

Иоанн Златоуст! На кресте своих дней
Каждый платит за слово судьбою своей.
Ибо в мире, где все о своем говорят,
Даже Бог сокровенного Слова — распят.

Но грядущее — скрыто, а прошлого — нет.
Золотые слова — очищающий свет.
«По Глаголу да сбудется мне Твоему!» —
Золотая молитва уходит во тьму.
Там — изгнанье, и месть, и чужбины печаль,
И щемящего сердца открытая даль.

И терновый венец заушенья и мук —
Этот Крест золотой из раскинутых рук.

Тьмой покрыта судьба. Мглой покрыты пути.
Мы из Слова пришли, чтобы в Слово уйти.
Но за свет — и за крест — ибо мука свята —
Славят Бога твои золотые уста.

 

***

Бессловесная наша словесность
Не такие забыла стихи!
Светлана Кузнецова.

Этот русский анапест, что плачет во имя любви…
Татьяна Глушкова.

Опять взойдут, сметая тьму обмана,
Готовя мысли резкий поворот,
Две музыки — Светлана и Татьяна —
Среди навек закрывшихся широт.

Еще мы пьем, поем и лиц не хмурим,
Как в детстве, беззаботны и легки.
И все вокруг — затишье перед бурей.
И все вокруг — звенящие стихи.

Еще светлей сибирских льдов окрайны
Глаза Светланы с правдой о другом.
Еще черны, как чернозем Украйны,
Глаза Татьяны под высоким лбом.

И в их союзе обоюдоостром
Есть что-то свыше — как ни назови.
Две русских музы — в отчем слове сестры —
Два света, две печали, две любви.

Но нет в холодном воздухе спасенья
От тьмы рвачей и ханжества невежд,
И слышен голос близкого крушенья
В трагедиях поломанных надежд.

Они уже так скоро станут солью
Земной России, обращенной в прах,
И без торгов заплатят смертной болью
За родину в руинах и слезах.

Но и тогда, сметая мрак обмана,
Споют святые строки на крови —
Две музыки — Татьяна и Светлана —
Два русских сна о вере и любви.

***

Однажды и мне, если хватит отважного духа
Увидеть судьбу за привычным набором острот,
Придется признаться – теперь я седая старуха,
И это, пожалуй, уже никогда не пройдет.

Седая старуха – я джинсы куплю помоднее,
И, лихо пройдя переулками жизни своей,
Легко примирившись, скажу беспечально  – Бог с нею,
Поскольку Господь отмечался надеждою в ней.

И жизни своей, промелькнувшей  огнями не мимо,
Озоном любви и  грозою  сомнений дыша,
Признаюсь я честно, что молодость неистребима,
Как неистребима и в черной печали душа.

И шаг  не замедлив, не сбавив веселого пыла,
Открыта для всех, словно в мире не видела зла,
Скажу откровенно, что я ничего не забыла,
Но все сберегая – себе ничего не взяла.

Скажу беспечально, что вечная чаша хмельная
Еще не испита на дружеском пире до дна –
Звенит, не смолкая, по кругу плывет, полыхая,
И манит и дразнит – поскольку бездонна она.

Ты длись, моя жизнь, в бесконечных проулках весенних,
Пока над холмами в высоком и вольном бреду
Гремят соловьи и грохочут шальные сирени –
Покуда сирени цветут в Гефсиманском саду…

 

***

В коричневых платьицах выше колена
Застыли у школы в сиренях и сини
Морозкина Оля, Крещенская Лена,
Садковская Лена и я вместе с ними.

— Что будет? — спросила Крещенская Лена.
— Все будет! — Морозкина Оля сказала.
А мне показалась судьба сокровенной,
И я, засмущавшись, в ответ промолчала.

Провинции полдни в проулках таились,
Бросая нам звезды и взгляды косые.
А впрочем, не слишком ли мы опустились,
Провинцией называя Россию?

И мы, как могли, полюбили округу,
Сложили окрестность, и землю, и воду,
В заботах насущных промчались по кругу,
Повсюду ища бытие и свободу.

Любовью побило, бедою побило,
Судьбой по другим городам разбросало.
Да сколько всего еще разного было!
А я подглядела и вскользь записала.

Цвели нам сирени, маячили грозы,
Рабочие дни завершала усталость.
Душили проблемы, туманили слезы,
Но много любилось и много прощалось.

А трудно ли было все это осилить?
На этот вопрос мы ответим едва ли.
Но жизнь мы прошли и сложили Россию,
Какую мы знали и понимали.

Простую Россию — с недолей и долей,
Охапкой сирени, крестом небосвода,
Со всем, чему вряд ли научишься в школе,
Но это и есть бытие и свобода.

 

***

В огне любви сгорели дни и даты.
Но в час, когда предельно больно мне,
Я вспоминаю в пламени заката
Пробитый купол храма на холме.

И вижу, как из глубины вселенной,
Горя и плавясь в щебне и пыли,
Лилось в провалы черные на стены
Расплавленное золото Любви.

А в туче голубь плавился. И сила,
Что плавит землю, воздух, даль и близь,
В потоках света камни возносила –
И храм из праха поднимала ввысь.

И Бог Любви – Христос – в закатной лаве
Сойдя с Небес в крапиву и репей,
Сидел на Троне в негасимой Славе
Среди развалин родины моей.

 

 ЕГОРИЙ ХОРОБРЫЙ

Пусто, Господи, поле и солнце мертво.
Заблудился в безбрежном бурьяне закат.
Лишь Егорий Хоробрый коня своего
Погоняет вдоль в землю врастающих хат.

Сельсовет, как корабль, потонул средь травы.
В средней школе навеки закончен урок.
Пусты, Господи, реки и пашни мертвы.
Все давно опочили, отживши свой срок.

Вот оно — пораженье великой земли.
Той землицы, что мы не сумели сберечь.
Пали, Господи, войны, кресты заросли.
О какой же победе заводим мы речь?

Лишь черемухи вымокшей брызжет покров,
Да на губы летит одуванчиков пух,
И Егорий Хоробрый пасет соловьев,
Соловьиного войска небесный пастух!

Там, где тризна-жнея завершила свой труд,
Где осот и крапива взошли на крови,
Там выходят поэты и песни поют
О священной Победе и вечной Любви.

Ведь известно давно — кто посеет печаль,
Тот великою жатвою песни пожнет.
Что за птицы мы все, коль себя нам не жаль,
Если отчая тризна нам — песенный мед!

Разве падальщик ты, разве плакальщик ты,
Что поешь о любви на пиру воронья?
Но огнем самогоночка в кружке дрожит,
И о павших гармошечка плачет твоя.

Ведь вмещает в себя нашей песни печаль
Всю кручину и кровь, все века и поля —
И клокочет, как колокол, древняя даль
В сердце мокрых черемух — груди соловья.

Подседай же, Егорий, в редеющий круг,
Подпевай, как враги наши хаты сожгли,
И скажи неутешную правду, сам-друг,
Где хранится Победа великой земли?

За лесами? За звездами горних миров?
У Творца-Саваофа в мозольной горсти?
Или, можа, у глотках святых соловьев,
Что ты вышел в черемушных тучах пасти?

Мы пропели на весь межпланетный эфир
Про войну-да-разруху — а снова поем.
Если в Слове творящем запахан весь мир,
Значит, наша Победа посеяна в нем.

Но гниют разоренные сёлы без слов,
И без слов потрясенное сердце болит.
Да и ты, расплескав самогоночку вдов,
С партизанкой столетнею плачешь навзрыд.

 

***

Ни зги не видно в глубях ночи темной.
Лишь гул шоссе и дальний лай собак.
И снова беспредельную огромность
Земного мира — выявляет мрак.

А в кронах сосен, в черноту воздетых,
Еще громадней всей земли обочь,
Летят планеты, движутся кометы,
Мерцая, звезды шествуют сквозь ночь.

Равнины спят. Материи унылой
Уже не встать над смертным в полный рост:
Ты, Космос — Царь. Но беспредельной силой
Связал тебя спасающий Христос.

И потому над речкою и полем
В разумной, шевелящей звезды мгле
Огромною безбрежной Божьей волей
Все движется на небе и земле.

А я — песчинка — говорю с Тобою
Сквозь шелест крон над далью вековой,
И благодать прощенья надо мною
Сильнее смертных звезд над головой.

Ты дал нам дар дерзанья и свободы,
Чтобы смогли мы, жизнь пройдя и смерть,
Преодолеть земную власть природы
И вечным словом — звездам повелеть.

 

ВОРОХ ЧЕРЕМУХ

1

Мир продрог и увяз в молодой тишине,
Мокрых дебрях, бормочущих чащах.
И плывет над водой в летаргическом сне
Зябкий шорох черемух парящих.

В гущу чащи войдешь – а она там стоит –
Влажных гроздьев запутанный ворох.
И ветвями дрожит, и цветами дрожит –
Белый сон, восхитительный морок.

Бросит в ноги гремящий обвал тишины
У коряжин – разлегшихся чудищ –
Сгинет спящей царевной в дикаркины сны –
Но ее ни за что не разбудишь!

Разбудите черемуху в чаще лесной,
Наломайте звенящих охапок,
Этих влажных цветов над стоячей водой
Оглушительный выпейте запах!

А не то распахнет над водой невода –
Поперек вашей памяти встанет –
И заманит в продрогшую глушь навсегда –
Навсегда в свои грезы утянет!

Брызнет влагой в лицо в молодой тишине –
Заморочит сквозящей листвою –
Вечно будете плыть в летаргическом сне
И цветами дрожать над водою.

 

2.

Разбудили черемуху в чаще лесной,
Наломали цветущих охапок.
Словно пьяную брагу звенящей весной,
Оглушительный выпили запах.

Заломили прозрачные гроздья ветвей,
Накричали, намяли, нарвали.
И все время себя подгоняли – скорей!
И – ломали-ломали-ломали!

Как она выплывала тревожно из сна
И во сне бормотала невнятно.
Как плыла потрясенно в ветвях тишина,
Раздробленная в тени и пятна.

Как обрушила гневно цветов снегопад,
Пряча взгляд перепуганный навий,
А потом поняла – и рванула назад –
В сон за гранью настигнувшей яви.

Как кричала она над лесной тишиной,
Над разбуженной чащею сонной,
Над текучей бедой, над стоячей водой,
И ветвями трясла потрясенно.

И замкнула, дикарка, круги бытия,
И сбежала в дрожанье и шорох,
И ушла без возврата и вести в себя –
В белый сон – ослепительный морок.

 

Делились

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *